Глаз кота

Я рос в одиночестве и, с тех пор, как себя помню, был сексуально озабочен. Мне было около шестнадцати, когда я повстречал на пляже X... Симону, мою сверстницу. Отношениям нашим благоприятствовало то, что семьи находились в дальнем родстве. Через три дня после знакомства мы с Симоной оказались на вилле одни. На ней был черный халат, с накрахмаленым воротничком. Я начинал догадываться, что и Симона разделяет мою тоску настолько остро, что была явно голой под своей одежонкой.
Ее черные чулки поднимались выше колен. Мой взгляд ешё не доползал до ее жопы (это словечко мы употребляли вместе с Симоной, оно казалось, мне прелестнейшим из всех, имеющих отношение к сексу). Я лишь воображал, что, приподняв халат увижу, В коридоре стояла тарелочка с молоком, — коту.
— Тарелки для того, чтобы в них садиться, — сказала Симона. — Спорим? Я сяду в тарелку.
— Спорим, не посмеешь, — ответил я, задыхаясь.
Было жарко. Симона поставила тарелочку на маленькую скамейку; не спуская с меня глаз, села, погрузила зад в молоко. Несколько мгновений я оставался в неподвижности, лишь дрожал, кровь прилила к голове; а она смотрела, как член выпирает из штанов. Я улегся у ее ног. Она не шевелилась; в первый раз я видел ее розово—черную плоть, купающуюся в белом молоке. Довольно долго ни я, ни она не двигались, оба были красными. Внезапно она встала: молоко стекало по ляжкам на чулки. Она вытерлась платком, стоя над моей головой, одна нога — на скамеечке. Я дрочил себя, извиваясь на полу. Мы спустили одновременно, даже не прикоснувшись друг к другу. Все же, когда вернулась ее мать, я, усевшись в низкое кресло, воспользовался моментом: пока девушка нежилась в материнских объятиях, я, невидимый, поднимал халат и тискал горячие ляжки. Домой я бежал в жажде подрочить себя еще.

Назавтра глаза были в синем обрамлении. Симона, взглянув на меня, прижала голову к моему плечу и сказала: "Не хочу, чтобы ты дрочил себя без меня". Так начались наши страстные отношения, настолько тесные, настолько необходимые, что редкая неделя проходила без свиданий. Мы на эту тему никогда не говорили. Я понял, что Симона в моем присутствии испытывает чувства, аналогичные моим, это трудно объяснить. Помню день, когда мы мчались на автомобиле. Я сбил юную милую велосипедистку, ее шея оказалась буквально перерезана колесами. Мы долго смотрели на нее, мертвую. Ужас и отчаяние, исходящие от тела, полу— тошнотворного, полу—нежного, напоминали то чувство, которое мы в принципе испытывали с Симоной, встречаясь. Привычки Симоны были просты. Высокая, прелестная, ни в глазах, ни в голосе — никакого отчаяния. Но она была столь жадной на все, что тревожит чувственность, что малейший призыв придавал лицу выражение, воскрешающее кровь, ужас, преступление — все, что бесконечно разрушает блаженство и совестливость. Я впервые уловил в ней безмолвную судорожность (которую я разделял) в день, когда она погрузила зад в тарелочку.

Лишь в подобные моменты мы смотрели друг на друга внимательно. Мы были спокойны и веселы лишь в краткие минуты разрядки, после оргазма. Должен сказать, что довольно долго мы пребывали в этом состоянии, не занимаясь любовью. Чтобы предаться нашим играм, мы ловили случай. Мы не лишены были стыда — напротив, но какая - то неловкость вынуждала бравировать. Например, едва Симона попросила не дрочить в одиночестве (мы находились на вершине утеса), как сняла с меня штаны, заставила лечь на землю, и, задрав платье, села мне на живот. Я вставил ей в жопу палец, смоченный спермой. Затем она легла так, что голова оказалась над моим членом, опираясь коленями о мои плечи, подняла жопу, подведя ее ко мне: моя голова была на ее уровне.
— Можешь пописать вверх, до жопы? —
спросила она.
— Да, — ответил я, — но писки потекут по твоему платью и лицу.

— Почему бы и нет, — заключила она, и я сделал как она просила, но, едва я это сделал, как снова залил ее, на этот раз белой спермой. К запаху мокрого белья, голых животов и молофьи примешивался запах моря. Наступал вечер, и мы оставались в той же позе, без движений, когда вдруг услышали шуршание травы под чьими - то ногами.
— Не шевелись, — взмолилась Симона. Шаги прекратились; невозможно было определить, кто приближался, мы затаили дыхание. По правде сказать, я воспринимал как мольбу, поднятую жопу Симоны: она была совершенной, ягодицы узкие и деликатные: с глубоким вырезом. Я не сомневался: незнакомец или незнакомка поддастся искушению и разденется в свою очередь. Шаги возобновились, перешли чуть ли не в бег, и показалась восхитительная юная девушка, Марселль, самая чистая и трогательная из наших подруг. Мы настолько застыли в своей позе, что не могли даже пальцем шевельнуть, и лишь наша несчастная подружка освободила нас, когда упала, а мы на нее набросились. Симона задрала ей юбку, сорвала трусы и, опьяненная, показала мне новую жопу, столь же прелестную, как ее собственная. Я целовал ее с яростью, дроча, жопу Симоны, чьи ноги сомкнулись на пояснице этой странной Марселль; та уже не прятала ничего, кроме рыданий. -— Марселль, — крикнул я, — умоляю, не плачь. Хочу, чтобы ты целовала мой рот. Сама Симона ласкала гладкие волосы и целовала все тело Марселль. Однако небо сделалось грозовым и, с наступлением ночи, крупные капли дождя стали падать, облегчая после тяжести знойного безветренного дня. Море уже страшно шумело, но шум этот перебивался долгими раскатами грома, и благодаря молниям можно было видеть, словно при дневном свете, как я дрочу жопы юных девушек, ставших молчаливыми. Грубая лихорадка отрясала три наших тела. Два девичьих рта оспаривали мою жопу, мои яйца и мой член, а я не переставал раздвигать ноги, мокрые от слюны и молофьи. Как будто я хотел избежать объятия чудовища, и этим чудовищем было неистовство моих движений. Горячий дождь падал потоками, и струился во всему нашему, единому телу. Удары грома потрясали нас и увеличивали нашу ярость, вырывая из нас крики, становящиеся громче при каждой вспышке молнии, и зрелища наших пиписек. Симона нашла грязную лужу и мазала себя: она дрочила себя землей и спускала, подстегивая себя грозой; стискивая мою голову грязными своими ногами, измарывая лицо в луже, окунала туда жопу Марселль, которую держала за талию одной рукой; другая — с силой открывала ляжки.


Похожее видео

Похожее